Общее·количество·просмотров·страницы

четверг, 18 марта 2021 г.

Илья Сельвинский. Севастополь

С 18 по 21 марта 2021 года во всех регионах России проходят тематические мероприятия под общим названием «Фестиваль «Крымская весна», посвящённые Дню воссоединения Крыма с Россией. Биробиджанская областная библиотека им. Шолом-Алейхема приняла участие в этом празднике, подготовив к дате различные мероприятия, как в стенах библиотеки, так и в онлайн режиме.

 Подбирая стихи для одного из мероприятий, наткнулась на прекрасное стихотворение, которым не могу не поделиться.

Илья Сельвинский — Севастополь 

 Я в этом городе сидел в тюрьме. 

Мой каземат — четыре на три. 

Все же 

Мне сквозь решетку было слышно море, 

И я был весел. 

Ежедневно в полдень 

Над городом салютовала пушка.

 Я с самого утра, едва проснувшись, 

Уже готовился к ее удару 

И так был рад, как будто мне дарили 

Басовые часы. 

Когда начальник, 

Не столько врангелевский, сколько царский, 

Пехотный подполковник Иванов, 

Решил меня побаловать книжонкой, 

И мне, влюбленному в туманы Блока, 

Прислали… книгу телефонов — я 

Нисколько не обиделся. Напротив! 

С веселым видом я читал:

 «Собакин», «Собакин-Собаковский», «Собачевский», 

«Собашников», И попросту «Собака» —

 И был я счастлив девятнадцать дней, Потом я вышел и увидел пляж, 

И вдалеке трехъярусную шхуну, 

И тузика за ней. Мое веселье 

Ничуть не проходило. Я подумал, 

Что, если эта штука бросит якорь,

 Я вплавь до капитана доберусь 

И поплыву тогда в Константинополь 

Или куда-нибудь еще… Но шхуна 

Растаяла в морской голубизне. 

 Но все равно я был блаженно ясен: 

Ведь не оплакивать же в самом деле 

Мелькнувшей радости! И то уж благо, 

Что я был рад. А если оказалось, 

Что нет для этого причин, тем лучше: 

Выходит, радость мне досталась даром. Вот так слонялся я походкой брига 

По Графской пристани, и мимо бронзы 

Нахимову, и мимо панорамы 

Одиннадцатимесячного боя, 

И мимо домика, где на окне 

Сидел большеголовый, коренастый 

Домашний ворон с синими глазами. 

 Да, я был счастлив! Ну, конечно, счастлив. 

Безумно счастлив! Девятнадцать лет —

 И ни копейки. У меня тогда 

Была одна улыбка. Все богатство. 

 Вам нравятся ли девушки с загаром 

Темнее их оранжевых волос? 

С глазами, где одни морские дали? 

С плечами шире бедер, а? К тому же 

Чуть-чуть по-детски вздернутая губка? 

Одна такая шла ко мне навстречу… 

То есть не то чтобы ко мне. Но шла. Как бьется сердце… Вот она проходит. 

Нет, этого нельзя и допустить, 

Чтобы она исчезла… — Виноват! — 

Она остановилась: — Да?— Глядит. 

Скорей бы что-нибудь придумать. 

Ждет. Ах, черт возьми! Но что же ей сказать? 

— Я… Видите ли… Я… Вы извините… 

 И вдруг она взглянула на меня 

С каким-то очень теплым выраженьем 

И, сунув руку в розовый кармашек 

На белом поле (это было модно), 

Протягивает мне «керенку». 

Вот как?! Она меня за нищего… Хорош! 

Я побежал за ней: — Остановитесь! 

Ей-богу, я не это… Как вы смели?

 Возьмите, умоляю вас — возьмите! 

Вы просто мне понравились, и я… 

 И вдруг я зарыдал. Я сразу понял, 

Что все мое тюремное веселье 

Пыталось удержать мой ужас. 

Ах! Зачем я это делал? Много легче 

Отдаться чувству. 

Пушечный салют… И эта книга… книга телефонов. 

 А девушка берет меня за локоть 

И, наступая на зевак, уводит 

Куда-то в подворотню. Две руки 

Легли на мои плечи. — Что вы, милый! 

Я не хотела вас обидеть, милый. 

Ну, перестаньте, милый, перестаньте… 

 Она шептала и дышала часто, 

Должно быть, опьяняясь полумраком, 

И самым шепотом, и самым словом, 

Таким обворожительным, прелестным, 

Чарующим, которое, быть может, 

Ей говорить еще не приходилось, 

Сладчайшим соловьиным словом «милый».

   

Я в этом городе сидел в тюрьме. 

Мне было девятнадцать! А сегодня 

Меж черных трупов я шагаю снова 

Дорогой Балаклава — Севастополь, 

Где наша кавдивизия прошла. 

 На этом пустыре была тюрьма, Т

ак. От нее направо. Я иду 

К нагорной уличке, как будто кто-то 

Приказывает мне идти. Зачем? 

Развалины… Воронки… Пепелища…  

И вдруг среди пожарища седого —

 Какие-то железные ворота, 

Ведущие в пустоты синевы. 

Я сразу их узнал… Да, да! Они! 

 И тут я почему-то оглянулся, 

Как это иногда бывает с нами, 

Когда мы ощущаем чей-то взгляд: 

Через дорогу, в комнатке, проросшей 

Сиренью, лопухами и пыреем, 

В оконной раме, выброшенной взрывом, 

Все тот же домовитый, головастый 

Столетний ворон с синими глазами.

 

Ах, что такое лирика! Для мира 

Непобедимый город Севастополь — 

История. Музейное хозяйство. 

Энциклопедия имен и дат. 

Но для меня… Для сердца моего… 

Для всей моей души… Нет, я не мог бы 

Спокойно жить, когда бы этот город 

Остался у врага. Нигде на свете 

Я не увижу улички вот этой, 

С ее уклоном от небес к воде, 

От голубого к синему — кривой, 

Подвыпившей какой-то, колченогой, 

Где я рыдал когда-то, упиваясь 

Неудержимым шепотом любви… 

Вот этой улички!  

И тут я понял, 

Что лирика и родина — одно. 

Что родина ведь это тоже книга, 

Которую мы пишем для себя 

Заветным перышком воспоминаний, 

Вычеркивая прозу и длинноты 

И оставляя солнце и любовь. 

Ты помнишь, ворон, девушку мою?

 Как я сейчас хотел бы разрыдаться! 

Но это больше невозможно. Стар.

  источник

Комментариев нет:

Отправить комментарий